Думаете, в XXI веке поэзия окончательно ушла в архив вместе с дисковыми телефонами и письмами в конвертах? Зачем кому-то рифмованные строчки, если есть мемы, рилсы и клипы? Но в «Глаголе» всё устроено иначе. Поэты читают стихи на сцене, а гости не листают соцсети — они слушают. 

Современная поэзия — это не школьная программа и не читальный зал с пыльными стеллажами. Это громкие голоса в полуподвале, это строчки, которые не забываются через секунду, и люди, которым всё ещё есть что сказать. 

— На сцене Безумная поэтесса! — объявляет ведущий, держа большую кружку пива. В его голосе нет той слащавой торжественности, к которой привыкаешь на больших концертах, — он говорит по-свойски, будто представляет старого друга.

Выходит девушка, застенчиво улыбаясь. Глаза у неё такие, что их трудно не заметить — большие, тёмные, сияющие теплом и добротой. Она читает негромко, с паузами, иногда поправляет воротник чёрной кожаной куртки. В её стихах нет надрыва, зато есть та тихая грусть, которую не хочется лечить — настолько она искренняя.

Яна увлекается поэзией с тринадцати лет. Сейчас ей тридцать три. Двадцать лет она писала в стол, а выступать начала только в прошлом году. К этому её подтолкнула знакомая из Тюмени, которая сама давно выступает на поэтических вечерах. Однажды она сказала: «Ты живёшь в Петербурге, где все поэты. Почему сама не выходишь?». И тогда Яна задумалась — и правда, почему бы не попробовать.

После выступления Яна садится за столик. Задумчиво смотрит куда-то в сторону, будто мыслями всё ещё на сцене. Но стоит заговорить с ней, и она меняется, придвигается к нам поближе, говорит открыто и охотно, словно мы давно знакомы.

— Когда я читаю, меня слушают люди, я подсвечиваю им какие-то смыслы, — она приглаживает волосы, стянутые в тугой хвост, хотя ни одна прядь не выбилась.
— И этот эффект, когда тебе аплодируют… это очень приятно, — её милое, почти девичье лицо озаряется улыбкой. 

В это время на сцену уверенно выбегает Ксения. Тёмные волосы до плеч лежат небрежно, короткая чёлка прикрывает лоб. Она останавливается у микрофона, скользит взглядом по лицам зрителей. 

— Всем привет. Меня зовут Ксюша. У меня конфетка во рту, а не х**** какая-то.

По залу прокатывается смешок, кто-то одобрительно хмыкает. Ксения вздыхает, неторопливо поправляет микрофон — так, словно была здесь много раз, и начинает читать: 

«Ты мразь, ты с***, ты грязь из-под ногтей,
Ты трупная, зловонная клоака».

«Вся жизнь — лишь мгновение, стремительно яркое,
Момент, вот сейчас он, живи его здесь.
Танцуй, улыбайся, позволяй себе сладкое
И чувствуй, люби, отдавайся прям весь».

Позже, на вопрос «зачем писать стихи», она отвечает просто, без пафоса.

— Это самовыражение, желание поймать новые эмоции. Я прихожу сюда, чтобы зарядиться вдохновением от других и самой потом что-то написать.

Она пожимает плечами и скрещивает руки на груди. Оглядывается, высматривая кого-то в зале, и торопливо скрывается в толпе.

А на сцене уже выступает кто-то другой. За окнами проезжают машины, и свет их фар на мгновение выхватывает из полумрака виниловые пластинки на стене. Вечер продолжается.

«Он очень долго и давно искал любовь. 
Он находил и умножал, потом делил, 
Опять делил ту малость, 
Что оставалось после, выжимая кровь».

Никто не удивляется — к мату здесь привыкли. Это стихотворение Ксения посвятила своему бывшему. Она читает театрально, слегка растягивая слова, будто играя роль.

А затем звучит другое стихотворение — про поэта, который пил антидепрессанты. Голос вдруг меняется, становится тише, без капли злости.

Релоканты лежат на нудистском пляже.
В одеяле небес толкаются фюзеляжи.

Дети в зале боятся нашего камуфляжа:
О подобном мы не мечтали даже.

Тополиный пух обжигает молочной сажей.

Лето приходит в Питер подобно краже.

Пьяная мысль тонет в своей же лаже.

Я говорю с тобою намного глаже,

Чем раньше, когда словами был рот изгажен.

Я ничего не знаю. Мойра плетет пряжу.

Я приношу к тебе за КП сердце без макияжа.

За столиком сидит женщина, которую невозможно не заметить.

Ярко-рыжие пушистые волосы, на лице глиттер, на шее чёрные бусы.

Евгения Бильченко — профессиональная поэтесса, которая раньше читала на большую аудиторию. А теперь она выступает в небольших барах, как этот, и, похоже, нисколько об этом не жалеет.

Короткая юбка, белые колготки с принтом цепей. Кажется, она только что пришла с байкерского фестиваля, а то и вовсе приехала на своём мотоцикле.

«На Родине нашей шизофрения — почти что подвиг:
Чем больше юродствует шут Шекспира, тем беспощадней порка.
А Лобное место с дыбой — еще заслужить надо,
Чтобы сказать “спасибо” за Оскар в обличье ада».

Евгения читает громко, даже агрессивно. Она то ускоряется, почти срываясь на крик, то замедляется. Браслеты с шипами побрякивают от каждого резкого движения руками. Закончив, она рвёт листки со стихами пополам и уходит.

 Первое стихотворение о подснежниках Бильченко сочинила в пять лет — его записала бабушка поэтессы. Уже тогда Евгения начала слышать ритмы и чувствовать язык, потому что для неё поэзия — это не о смыслах.

 — Поэзия — это тело, оргазм, экстаз. Это все самые глубинные подсознательные переживания, которые выражает язык. Не я веду язык — язык ведёт меня.

За столиком у окна сидит худощавый, небритый мужчина
с длинными бакенбардами.

Ян Лён тоже поэт, но сегодня на сцену он не выходит.
С виду неловкий, чуть растерянный, однако когда заходит
речь о стихах, его глаза загораются уверенностью.
Он торопится, начинает объяснять, будто перебивая самого себя.

— Сейчас поэзия мало кому нужна. На мой сольный вечер пришло всего пятнадцать человек. И это нормально — так у всех. Просто люди не интересуются стихами.

Он замолкает, постукивая пальцами по столу.

— Обычно сюда ходят те, кто сам занимается поэзией, или те, кто просто за компанию. А вот сторонних людей тяжело привлечь.
Сложно сказать, почему — то ли формат слишком нишевый, то ли просто не знают, о чём писать, — он убирает руки и прячет их под стол.

Тем временем к микрофону выходит музыкант под псевдонимом «Баламут». Высокий, крепкий мужчина с гитарой. Он начинает петь — громко, чуть с хрипотцой, и голос захватывает весь зал.

«По дороге бежит паренёк и пинает резиновый мячик,
Но когда-нибудь он подрастёт и поймёт, что всё будет иначе,
Что друзья порой предают, а любовь выбирает другого,
И забавные стрелки минут приближают ко встрече с богом».

Зал, ещё минуту назад слушавший стихи, оживает. Кто-то подпевает, кто-то уже танцует. Энергия захлёстывает, и к концу песни припев поют даже те, кто слышит её впервые:

В перерыве поэты выходят на улицу покурить. Среди них особенно выделяется семнадцатилетняя Виктория — самая юная на этом вечере.

Она похожа на героиню советского фильма — в ней есть что-то не по годам серьёзное, почти суровое. Она не улыбается. Стоит ровно, держится спокойно. Сигарета в её руке выглядит так по-взрослому и так естественно, что забываешь, сколько ей на самом деле лет.

Писать стихи Виктория начала полтора года назад.

— К поэзии меня подтолкнула личная трагедия — расставание с бывшим партнером, — говорит она звонким, уверенным голосом, — А потом стало приятно писать для самой себя. Это возможность проявиться, да и просто прикольно.

Она поправляет две короткие косички, делает затяжку и добавляет:

— Зумеры совсем не интересуются поэзией. В моем окружении мало тех, кто тоже пишет. Наше поколение не очень творческое, большинство интересуют материальные ценности. Все хотят по клубам тусоваться, соцсети листать.  

В разговор неожиданно вмешивается Евгения Бильченко. Про зумеров она говорит с неожиданной теплотой:

— А я очень верю в молодое поколение. Вижу в них потенциал, ведь они не зависят от чужого мнения. Им безразлично всё, кроме основного — нерва человечности. 

Она не согласна, что зумеры равнодушны к поэзии. Просто многим  трудно выйти на сцену — сообщества закрытые, не все знают, где искать. 

— На самом деле, молодые выступают часто. Я каждый вечер вижу новые лица. Поэзия сейчас развивается, — она улыбается и убегает обратно в бар.

Мимо пробегает Алёна — девушка с короткими волосами. Она хлопает кого-то по плечу и бросает на ходу фразу:

— Поэты, докуриваем и возвращаемся!

Она одета просто: длинная чёрная юбка, свободная футболка, а на руках висят браслеты. Ей всего девятнадцать, но уже год она в поэтическом сообществе. Сегодня просто читает, хотя иногда сама стоит за микрофоном как ведущая.

Перерыв заканчивается и все возвращаются на свои места. Ведущий берёт микрофон и объявляет следующего поэта.

 — В современной поэзии стало больше свободы. Можно писать о чём угодно, использовать любые слова — никакой цензуры. Поэзия сейчас живее, чем когда-либо.

На диване сидит Ксения — та, что выступала в начале вечера. В руке у нее коктейль, а в глазах — лёгкая усталость.

— Современное искусство выживает только вне политики. Но сегодня это возможно только в подвалах, —  Бильченко делает паузу и усмехается. — Но сразу предупреждаю: там можно столкнуться с брутальностью, быдлячеством и пошлостью. Всё живое сейчас существует только в андеграунде.

Евгения Бильченко напротив считает, что поэзия сегодня слишком политизирована и раскололась на два лагеря — либеральный и консервативный. Она уверена, что такие разногласия губят поэзию, потому что теряется чистая эстетика.  

Чтец на сцене замолкает. На улице уже смеркается: фонари только начинают зажигаться, а небо наливается тёмно-синим.
Вечер переходит в ночь.

Максим выходит на сцену ближе к концу вечера. На него падает красный свет, отражаясь в очках. Он читает так, словно это рэп, а не стихотворение: чётко, с акцентами. Руки всё время в движении: то рубят воздух, то сжимаются в кулаки, то резко взлетают вверх. 

«Почему б тебе вот так вот 
Не казаться психопатом?
Вот таким, немного странным,
Что как будто бы дурак ты».

После выступления Максим отходит к стене. Останавливается, сцепив за спиной руки, покрытые татуировками.

— Я пишу, выступаю, но я не поэт. Сейчас каждый второй называет себя так. На мой взгляд, это чаще всего графоманы, — он замолкает и отворачивается. 

Слышно, как у бара кто-то заказывает ещё один бокал маргариты, звенит лёд, и этот звук заполняет паузу.

Чуть поодаль, у стены, стоит Бильченко. Она тихо переговаривается с тёмноволосой девушкой в белом платье. Евгения сжимает пачку сигарет, вертит её, то открывая, то закрывая. Ей, кажется, нет дела до того, что говорят на сцене. 

— Поэт — это тот, кто не может не писать. Настоящий поэт должен занимать место лишнего человека. Того, кто никому не угоден, кто не вписывается ни в какие рамки. Именно он защищает искусство.

Девушка кивает, не перебивая. Бильченко прячет пачку сигарет в карман, и выходит на улицу вместе с собеседницей.

Бармен в темных очках готовит коктейли. Он тоже пишет стихи, но сегодня не выступает, потому что работает.

— Денег у нас нет, — говорит он, протирая бокал. — Поэтам за выступления никто не платит. Для многих здесь поэзия — просто отдушина. Людям нужно куда-то выплёскивать всё то, что накопилось, и стихи — самый лучший способ это сделать.

За его спиной на полках теснятся бутылки всех форм и цветов — от тёмного стекла до ярко-зелёного, рядами стоят чистые бокалы, а на стойке — букет в поцарапанной вазе. Он ставит готовый коктейль на поднос и уносит в глубь бара.

Ян Лён сидит рядом и кивает, соглашаясь со словами бармена.

— Поэзия не приносит денег. Я безработный. Я очень хочу кушать, — он улыбается, но так, что сразу ясно: ему не смешно.

Ян не притворяется, что поэзия спасает мир. Не говорит, что она модная или популярная. Он знает, что стихи не кормят, что зрителей мало. Но всё равно выступает, потому что дома скучно и кажется, что всё плохо. А там, на сцене, становится немного легче.

Евгения Бильченко затягивается сигаретой
и смотрит на вывеску «Глагола»..

Вечер постепенно затихает. Поэты выходят на улицу — курить, дышать или просто перекинуться парой слов. Из открытой двери бара всё ещё слышна музыка, смех и звон бокалов.

Хрулёва Татьяна

Алексей Заварзин

Прозоровская Ксения

Мелехова Злата

Ткачук Виктория

КАПИТАНЫ

ПОЭТЫ