Проводные наушники, зерно на пленке,
потрескивание пластинки – все это дефекты,
от которых цифра нас давно избавила.
Мы возвращаем их добровольно – разобрались почему.

Засыпать и просыпаться с телефоном стало нормой. 8 часов экранного времени – известная статистика, и в то же время цифровой детокс
– часть нашей рутины. При всем при этом: винил снова в магазинах, пленочные камеры – в руках двадцатилетних, а проводные наушники возвращаются в карманы тех, кто вырос с беспроводными. По данным «Авито», за последний год спрос на виниловые проигрыватели
в Петербурге вырос на 33%. По подсчетам аналитиков Wildberries,
за первые четыре месяца 2026 года продажи пластинок прибавили почти 50% к прошлому году, а самих проигрывателей – почти вдвое. Параллельно растет спрос на пленочные камеры, MP3- и кассетные плееры, а также бумажные ежедневники. В фотолабораториях у части конвертов с готовыми негативами стоит пометка «утиль» – клиент за пленкой не вернется,
ему хватит сканов. Странный жест для эпохи аналогового ренессанса.
Ты выбираешь самый медленный и материальный способ сделать кадр
– и отказываешься от единственного физического следа, который
он оставил.

У меня в телефоне – десятки тысяч снимков, к которым я почти не возвращаюсь. В какой-то момент я начала распечатывать фотографии
и собирать их в альбомы – и заметила, что не одна такая – друзья вокруг тоже потянулись к аналоговому – бумаге, пленке и винилу. Это перестало выглядеть как случайность – слишком многие выбирали одно
и то же. Почему именно сейчас, в эпоху, когда любой контент доступен за секунду, физические носители снова приобретают ценность? Что мы пытаемся себе вернуть через винил и пленку – снижение тревожности, защиту от того, что нашу память отредактируют, ностальгию по 90-м,
в которых нас, возможно, и не было, или форму самопринятия через несовершенство? Мы поговорили с зумером-фотографом, который сам собрал виниловую аудиосистему, потому что готовые «не звучат», социальным антропологом и фотографом, психологом, а также петербургским ресторатором и диджеем, который два года назад решил играть только
на виниле.

фотограф

«Пленка появилась в моей жизни раньше цифры. Отец отдал старый фотоаппарат, и он стал единственным пленочным, который я готов использовать на повседневе. Цифру я пробовал позже и не прижился. Что меня в ней не устраивает? Чувство запаса, чувство, что ты можешь все исправить.

Именно отсутствие этого запаса – то, что я в пленке люблю.
У тебя один шанс, исключительно один. Не будет такого варианта, что повторится кадр – пока пленка перемотается, момент уйдет. Особенно если это мануальная фотография – а у меня все камеры мануальные, без автофокуса и автоэкспозиции.

Однако даже ошибки – часть смысла. Каждая ошибка тебя учит,ты запоминаешь кадр, и так он становится более ценным. Ограничение
в 36 кадров не мешает – наоборот, делает выбор более осознанным.
Ты думаешь над каждым кадром, его стоимостью, тем, что не будешь фоткать банальное, которое сфоткал бы на цифру.

Виниловая аудиосистема появилась позже, и это совсем другая история. Если пленка для меня – труд, то винил – удовольствие.
Я не видел ни одного адекватного аудиосета за человеческие деньги, который бы при этом хорошо звучал, поэтому собрал сам. Винил для меня – про звук в чистом виде, не про ритуал,
не про эстетику. У меня почти нет современных пластинок – они плохо звучат. Я ищу первопрессы либо современные ограниченные серии. У меня есть альбом Найка Борзова “Заноза” – выходило сто экземпляров, он напечатан на четырех пластинках. На каждую ноту приходится больше сантиметров записи, чем на каком-нибудь
Канье Уэсте. В машине, в наушниках, в спортзале – это жвачка для мозга на фоне, не музыка. Винил – это вдумчивое, осознанное прослушивание – ты тщательно подбираешь под настроение, потому что нет возможности быстро перемотать, и часто банально лень оторваться от дивана.

Лев Кравчук/
Личный архив

Почему мы любим потрескивания, зерно, засветы – несовершенства, которые цифра убрала? Потому что мы тоже несовершенны. Человек
не может быть совершенным, и это нормально, но не все готовы это признавать – особенно в себе. Мы покупаем поношенную пластинку, которую слушала советская женщина, она вся в пыли, потрескивает
– и нам это нравится. Так мы выражаем любовь к себе, через любовь к несовершенному другому.

Пленочная фотография ворвалась в мою жизнь в период аскетизма
от социальных сетей. Я устал от постоянного потока, от того,
что тебе постоянно надо бежать. Хотелось чуть-чуть заземлиться.
Ты идешь и высматриваешь, в поисках кадра. Как только нашел
– настройка, фокус, и только потом кадр. Потом ждешь неделю-полторы, пока тебе пришлют сканы, и только после этого ты уже смотришь, что наснимал.

Лев Кравчук/
Личный архив

Что я через все это понял? Я приобрел ценность любого момента. Раньше я говорил: если момент реально запоминающийся, ты его
и так запомнишь без фотографии. Сейчас не могу так сказать. Мы взрослеем, информации становится слишком много, немало забывается. Все в жизни скоротечно, особенно время, проведенное с близкими».

MOBY

The Doors

Nautilus Pompilius

Личный выбор Льва Кравчука

Социальный антрополог и фотограф,
автор проекта «За стеллажами: внутри сельских библиотек»
о женщинах, держащих культурную жизнь российских провинций

«Этим разговорам уже пятнадцать лет. Еще в 2011 году выходит “Ретромания” Саймона Рейнольдса, и уже тогда фиксируется ощущение культуры, зацикленной на собственном прошлом. Тяга
к аналогу – очень долгий процесс. В 2010-х это была эпоха эстетического поиска: Tumblr, Instax, VHS-фильтры, “винтажность” как универсальный визуальный язык. Аналоговое тогда было не отказом от цифры, а способом придать цифровому опыту текстуру, несовершенство.

2020-е ощущаются иначе – как время реакции на перенасыщение. Эпоха цифровой усталости: бесконечные платформы, алгоритмы, уведомления, постоянная доступность. Поэтому интерес к аналогу сегодня – не только про стиль и ностальгию, а про попытку вернуться к медленному ритму, почувствовать физическое присутствие. Отдельно – COVID-19, который на короткое время радикально изменил повседневный ритм. Возможно, именно после него разговоры о цифровой усталости и необходимости замедления приобрели особый резонанс. Однако тут есть важная оговорка.
В фотолабораториях у части конвертов с проявленной пленкой стоит пометка “утиль” – клиент за негативами не вернется, ему хватит сканов. Я довольно часто с этим встречаюсь.

Это не противоположность цифре, а попытка встроить в цифровую среду элементы материальности, замедления и ограничения. Ценность пленки оказывается не только в результате, но и в самом процессе: в конечности кадров, невозможности увидеть результат мгновенно. Материальность переживается не одинаково разными поколениями. Для тех, кто вырос внутри массовой цифровой среды, физический носитель часто не имеет той самоочевидной ценности, которая была у более старших. Он просто не встроен в их логику обращения с изображением.

Я не думаю, что аналоговый ренессанс может радикально изменить всю модель потребления культуры. Цифровая инфраструктура слишком устойчива – она уже определяет, как устроено наше повседневное взаимодействие с изображениями: быстрое, поточное. К тому же пленка сегодня – дорогой медиум, поэтому массовый интерес постепенно сместился в сторону более доступных переходных технологий – мыльниц начала 2000-х, кнопочных мобильных телефонов, раннего цифрового видео.

Психолог

«Мы живем в эпоху информационного изобилия. Любой фильм, песня или фото доступны за секунду – и так же мгновенно исчезают, утонув в ленте. У нас миллионы цифровых копий – и при этом миллионы людей сегодня платят за винил, перематывают пленку
и коллекционируют CD. Причем дорого платят, но почему?

Главный механизм – утраченное ощущение физического обладания. Цифровая библиотека – это не библиотека: ты не владеешь музыкой, ты арендуешь к ней доступ. Сервис может убрать трек, изменить условия, закрыться. Фотографии в телефоне – файлы, которые исчезнут, если их вовремя не сохранить.

И это не метафора, а реальное снижение фоновой тревоги. Цифровая среда держит человека в состоянии тихого, незаметного стресса: жесткий диск может умереть, облако – закрыться, фильтр
– исказить оригинал. А пластинка, лежащая на полке, не требует подписки, обновлений, проверки доступа. Это крошечный, но надежный островок предсказуемости. Для психики, перегруженной цифровой нестабильностью, это дорогого стоит.

Есть и второй мотив – обладание неотцензурированной версией.
В цифровой среде фильм могут перемонтировать, песню заменить «более актуальной», книгу отредактировать задним числом. Виниловая пластинка останется навсегда той, какой ее записали
в 1980-м. Это способ сказать: я помню это таким, и никто
не сможет переписать мою память.

Возможно, будущее не за отказом от цифры, а за балансом. Бесконечный поток информации мы все чаще хотим уравновесить настоящим, ценным и безвозвратным. Тем, что всегда останется
с нами, – потому что его можно потрогать».

Совладелец баров «На Вина!», музыкальный директор петербургского бара-фонотеки Catch 22, диджей и коллекционер винила

«Я решил играть только на виниле около двух лет назад. В юности у нас с друзьями было увлечение диджейством – и тогда мы играли на виниле. Потом наступила эра цифрового звука. Винила выпускали мало, купить то, что хочется, было практически невозможно. Цифра, наоборот, давала огромную доступность. Так, я лет восемь играл на цифре, а потом взрослая жизнь – наша команда распалась, и я лет пять вообще не играл музыку.

Я не помню, как и почему винил снова стал появляться вокруг меня.
Это был общемировой тренд, я его как-то почувствовал, и захотелось вернуться. В одном из своих баров я предложил другу-промоутеру делать домашние вечера – где люди, которые коллекционируют дома винил, могли бы прийти и поиграть. Мы делали это в очень расслабленной обстановке: сидели на диване и, сидя, играли.
Гости рассаживались вокруг, потом начали танцевать – и все закрутилось. Тогда я в своем баре сделал концепцию, где играют только на виниле,
и решил, что мое – только винил.

Я согласен, что есть неудобства: доступность, цена. Однако меня это
не смущает – я получаю совсем другие эмоции. Это игра руками, она тактильная. В виниле много эстетики – обложки, само ощущение, когда
ты берешь пластинку. Звук более живой, интересный – да, несовершенный, в отличие от цифры, но в этом несовершенстве
и есть красота. У японцев есть понятие “ваби-саби” – красота
в легком несовершенстве. Мне это близко.

Грубая аналогия: в супермаркете очень красивые, чистые яблоки
без единого червячка. Они все одинаковые внешне и по вкусу.
А бабушкино яблоко – особенное. У другой бабушки – еще более особенное, у них разные сорта, вкусы. Пускай у них есть точечки, червячки, может быть, они помяты – но это другой, живой продукт.
Так и с винилом.

Miki Matsubara - Pocket Park

Tatsuro Yamashita - FOR YOU

Евгений Литвяк/
Личный архив

Очень похожие темы – вино и музыка. Они часто звучат в одном помещении, в одной компании: когда мы встречаемся с друзьями,
мы пьем вино и слушаем музыку. То вино, которым я занимаюсь,
– натуральное: сделанное руками человека и природой, с минимальным вмешательством, от небольших фермерских хозяйств. Со временем
я ощутил сходство между ним и аналоговым звуком – тоже более натуральный, аутентичный, с небольшим красивым несовершенством, потрескиваниями, шумом. В этом и есть красота, уникальность, неповторимость.

Гости считывают это по-разному. Кому-то все равно: нравится трек – значит нравится. Но часто это вызывает удивление в хорошем смысле. Человек слышит классный трек, подходит и говорит: “Господи, вы что,
его на виниле играете? Откуда вы его взяли?” Недавно ко мне подходила Лина – девушка художника Покраса Лампаса, она диджитал диджей. Попробовала поиграть у нас в баре свою домашнюю коллекцию на виниле, ей понравилось, и мне запомнилась ее смешная фраза:
играть на виниле – это “премиально”.

Я не думаю, что винил сам по себе замедляет гостя. Замедляет – музыка, а винил создает атмосферу: диджея видно больше, он работает руками, приходит с сумкой, в интерьере бара мы видим пластинки. Это дает ностальгические отсылки – к нашим родителям, дедушкам и бабушкам. Мы часто чувствуем больше тепла в прошлом, когда наша жизнь была беззаботнее. Сам звук, шуршащий, тоже более теплый. Все вместе располагает к общению – не через экран,
а напрямую. На одном из своих тренингов для своей команды я начал с фразы:

Человек, который играет на виниле, помимо души вкладывает туда много денег. На цифре я могу любой трек найти за несколько минут.
На виниле – нужно искать редкий трек, тратить время, платить. Огромных коллекций винила почти не бывает – это не как со стримингом, где ты сохраняешь треки в копилку: “нормально, пусть лежит”. С винилом это прямо сок, сироп – самое концентрированное, самое любимое для тебя. Кроме того, цифровой диджей менее уникален: кто угодно может пошазамить треки и завтра сыграть что-то очень похожее. Винил, наоборот, добавляет особенности.

Я думаю, аналоговое звучание займет свою нишу. Эта ниша будет
меньше цифровой – потому что цифра доступнее, и это нормально.
Винил не сможет стать больше цифры. Чтобы виниловая культура развивалась, современная музыка должна записываться на пластинках. Сейчас в основном на пластинках играется то, что было записано раньше. Однако я уже вижу: современные музыканты записываются – сначала на цифре, потому что она доступна, потом небольшими тиражами выпускают винил.

Материальность вечна?